Глубокое подполье зрительного зала

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Dostoevsky-trip

Сообщений 41 страница 45 из 45

41

10/12/2009

Всегда так - чем меньше ожидаешь, тем вернее, что получится что-то... правильное (не могу подобрать слово, а «хорошее» здесь категорически не подходит)

Изменился спектакль, а может быть просто давно его не было, а может потому, что мы изменились, а может потому что они, а может все вместе и понемногу...
Спектакль получился каким-то кОлким. В общем-то, Д-Трип трудно назвать мягким и пушистым, но вчера он был чуть более напористым, сердитым. Действие tripа получилось не мягким, а «обухом по голове»...
Достоевский получился колючим, безысходным. Раньше хотя бы Настасья Филипповна дарила надежду на что-то светлое. Такой луч света в темном коридоре, что все-таки кто-то приедет и увезет Настеньку... Сегодня она не ждала и не верила, словно устала верить и закопала свою надежду куда-то глубоко внутрь, превратившись в циничную особу, сделав из своей жизни игру, в которой ее покупают, а она лишь набивает цену. Правильно, если уж продавать себя, то подороже, а так как вокруг сплошные «купцы» они и отношения соответствующего заслуживают. Она презирает окружающих ее людей, подначивает их, разжигая «аукцион». Она поджигала пачку денег, а казалось, готова была сжечь все вокруг и всех и уйти навсегда не оставив и следа о себе и своей «наигранной» жизни. Она играла на людях, ее хотят видеть такой и она была такой, причем на тысячу процентов такой без оттенков и полутонов. Словно ей захотелось сгореть и пусть этот пожар случиться через неделю, но только бы он не возвращал к себе самой, той, что запрятана в глубине и верила в то, что кто-то приедет и позовет. Как Ипполит – в последние две недели жизни сам решит что можно, а что нельзя, но ему срок установили врачи. Настасья Филипповна очерчивает себе срок сама и в этот срок огонь в ней будет ярче прежнего. Лишь слова Князя приостановили эту несущуюся с горы машину. Кольнуло ее внутри, что еще кто-то может ей такие слова говорить, ей, настолько заигравшейся, только вот попрекали ее, поэтому, слишком печальное – не ручайся за всю жизнь – и не верит она в его слова... Она уже не заметит руки Князя, который не решается коснуться ее – королевы на пьедестале, в отличие от Рогожина, который уже считает ее собственностью и играет по ее правилам...
...
Из монологов по-настоящему вывалился только один. Такого не было давно, последнее время чаще всего по-настоящему «вваливается» один-два монолога, а первая часть спектакля перевешивает. В этот раз было иначе. Достоевский стал такой большой подводкой к последним рассказам.
Подумалось вот что... они по-разному читаются. Не знаю «теперь» или «так было всегда», склоняюсь к первому, но все-таки. Они читались на одном дыхании, без запятых, почти бесцветно. Сейчас…они получились цветные и очень разные. Это были слова тех самых персонажей в которых превратились наркоманы. Что их мучило в Достоевском, продолжало терзать и в последних словах...
У Мышкина, а это был именно Мышкин, не Мужчина 1 (или не важно какой номер), который в начале мучился от ломки, а тот в кого он превратился, кто проявился в нем под влиянием полученной дозы. Его слова получились как последний вздох маленького мальчишки, того непонимающего и напуганного, мир которого пах чем-то чистым и светлым, как самолет. Это не была оценка взрослого. Он не боялся, не ненавидел, не придавал значения, а вышел и почему-то рассказал именно эту историю. Это был все тот же Князь, верящий в людей. Он как пришел в мир с широко открытыми глазами, так и ушел из него.
Настасья Филипповна - испуганная девчонка, которая до конца верила в фиолетовую страну и лишь устав и измучившись от игры в одни ворота, ощетинилась сама, отказалась от фиолетовой страны. Жизнь выбила мечту у Настеньки. Она вспоминала не пулеметной очередью слов, а с паузами, вырисовывая руками пространство – здесь были чертежи, здесь – витражи. Ее воспоминание оживало, холодно и пусто оказалось в большом доме, что остался в детстве. Она поддерживала тепло долго, но, когда подпитки нет, силы не бесконечны...
У Рогожина получилась жуткая обида на людей через мальчишку, смеявшегося над недостатком. Лето в лагере не прошло даром, он усвоил урок – можно покупать и продавать. Это было единственное лето, когда покупали его, больше он не позволил такому произойти.
Ганю слушать страшно – его слова сыплются мелкой дрожью и когда в конце оказывается мальчишка лежащий на собаке все сходится в единой точке – рассказывая это он так и оставался на этой собаке. С того самого момента в нем остались слова деда о слабой силе воли и о том, что он во всем виноват. Хотелось быть сильным, завоевав... купив мир.
Ипполит он сводил счеты со смертью еще в Достоевском, он боролся с ней в переходной ломке и ему очень хотелось жить. Победить, выиграть сражение. Он словно находился на противоположной стороне - если другим опостылела их жизнь, и они играли в свою жизнь, делая ее ставкой, живя так будто смерти нет, а если она и придет то они встретят ее радостными объятиями. Это не так. Ипполит знал, что она рядом и стремился отсрочить встречу. И вроде жил правильно и вроде было все хорошо, а вот все равно получил обухом. С монологом получилось красиво там было начало о маме и финал о том что осталось после ее смерти, середина о преступлении уплыла в никуда. Причем к финалу слова становились мягче, теплее. Если других воспоминания кололи, то Ипполита грели – на прощанье погреть руки у самого теплого костерка в его жизни. В коробке с бабочками собралось все, а когда он ее сжег, то больше и не жил
А Лебедев... Впрочем не знаю, был ли это Лебедев или тот человек, что в самом начале упорно собирал разбегающихся наркоманов и готов был драться с ними чтобы они оставались и что бы вспомнили… Он поставив бочку на край сцены, словно дверь в тот их мир, он вытянулся, чуть перегнувшись через нее, словно прорубил окно и оказался рядом. В этот момент стало так отчетливо ясно, что спектакль происходил там, все-таки чуть поодаль, изредка выбираясь, но сохраняя дистанцию (спектакли ЮЗ теперь изредка балуют приглашением зрителя вовнутрь. Такое совершенно невероятное приглашение случилось на «Драконе», когда из зрителей просто сделали жителей города, немых и смирившихся, случилось на «Веронцах», когда нас пригласили в игру, но чаще такие приглашения бывают не от спектаклей, а от отдельных актеров, да и то изредка). Лебедев, чуть наклоняясь через бочку, словно перелез невидимую перегородку. Он поставил седьмую точку, отчеркнул страницу и открыл новый лист, на котором каждый из семерых еще напишет, непременно напишет и каждый напишет. И брат, коловший его иголкой во сне, чтобы он не замерз, навсегда рядом. Он это знает. Он так глубоко забросил слова, с улыбкой и верой, что стало больно. Можешь не верить, можешь не знать, можешь сомневаться, но в эту секунду его слова стали единственно правильной аксиомой. Мы не умрем. Каким бы не получился спектакль, где-то что-то провалилось с треском, где-то забылось напрочь, но за такую точку можно простить все...

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано rrr_may (2009-12-18 10:21:39)

0

42

13/05/2010
Верный признак – если спектакль умудряешься донести до дома, значит оно было и оно получилось. Если добравшись до клавиатуры не осталось ничего кроме отдельных фраз, выстреливших так что мамадорогая, общей сказки и полета не случилось.

Хотя какие-то вещи остались. Финальная печать Лебедева отталкиваясь от которой уходишь вглубь и вспоминаешь спектакль значит не все потеряно))
С улыбкой и теплотой в голосе без страха и боли со спокойной уверенностью, которую он передал нам и ушел – мы не умрем. На такую соломку очень мягко падать, а когда упадешь, понимаешь, что вообще-то соломка эта застилает не самые мягкие вещи...
Лебедев... когда он оказался в центре, вокруг уже никого не было и только бочки. Стало стремно, что сейчас он, а потом должен будет выйти следующий. А где они, если за бочками никого не осталось? Полно народу в зале...
Не ожидала услышать рассказ Лебедева вот так ... так просто (в несколько похожую манеру в этом монологе когда-то влюбилась). Он так спокойно это рассказывал, словно рассказывал не в первый раз и этот рассказ не доставляет ему боль, не царапает так как остальных. В его словах болючие вещи. Мне не так сложно слышать индивидуальные болезни, но о мертвяках и котлетах, смертях, иголке в руках брата... и укол этой иголкой насквозь, как разряд тока... Но Его не мучают эти события и слова, в отличие от остальных. Разве только иголка – нет, нет да и кольнет. Нельзя сказать, что слова эти безразличны Ему, но они не задевают Его сейчас. Они отболели, ушли на страницу истории, они случились, он переболел ими, он их пережил, пережил не раз, уходил и возвращался – мы не умрем.

Может ли одно движение рукой – единое на всех – вдарить так, что его не получается забыть?
Перед самым появлением Продавца и Химика, падает капля и все они тянут руку вверх. Когда-то этого вообще не было, потом появилась рука, а сегодня не просто рука – они пальцем коснулись этого «незакрытого крана». Не видела всех, но кто-то попробовал ее на вкус, кто-то разглядывал (может это было и раньше? не помню). В этой молчаливой секунде собралось все. Словно из болота в котором они увязли они тянулись к свету, там был выход о котором они уже и не мечтают, но и не забывают...
Начало ... оно получилось каким-то безысходным. Такого ощущения не припомню. Обычно чувствовалась какая-то боль, ломка, какая-то непонятная жизнь. А тут...люди, упавшие до существования ниже бактерий. Их не было жаль, не было к ним какого-то отношения. Никак. В них нет ничего. И вроде бы по-разному они относятся к трипу, слишком по разному и принимают разное, но такие одинаковые. Натыкаясь друг на друга толкаются, иногда даже жестко, готовы кусаться, но не ради чего-то, а просто, чтобы кусать. Не помню чтобы так жестко были эти стычки что в начале происходят, но смотришь на них как на каких-то зверьков, существующих непонятно как, непонятно в чем. И это единое движение к свету, словно надежда на какое-то лучшее, желание вырваться из болота болючих событий, в котором оказались.
Но постепенно все это откровенно безжизненное, оживало и вываливалось за пределы сцены... После шампанского... это было странно... непривычно. Три рассказа выпали напрочь, а остальные... аккуратно сложенные кирпичики-слов, тщательно подогнанные друг к другу. Они были другими. Какими-то настоящими, слишком живыми, непривычно реальными.

0

43

27/01/11
Кайф мощный, но... короткий )) Для спектакля пролетевшего в одну секунду, концентрация неимоверная (несмотря на непослушные зажигалки)))
Свет исчез слишком неожиданно, непривычно неожиданно (из розетки штепсель очень быстро вынули))), темнота буквально обрушилась и ... удары, удары, удары, в разных ритмах, медленно нарастающие удары, удары, удары.
В самом начале по центру сцены перекрещивается свет, две линии (как потом выяснилось) но сначала персонажи стояли так, что по центру в самом начале, когда свет только проявил спины фигур, по центру была «снежинка» из шести (или больше, пусть будет семь, их же семеро)) тонких линий – судьбы пересеклись в центре, где потом окажется бочка, сидя на которой каждый расскажет свою историю. Персонажи сделали первый шаг и «снежинка» сломалась, осталось только перекрестие широких линий.

Интересно, это конкретно в этот день или «эмоциональная стадия» прошла и теперь палочки складываешь тщательнее, иначе следишь за персонажами, прокладываешь линии от людей, явившихся из темноты, через персонажей Достоевского к людям, оказавшимся на бочках и ушедшим в темноту. Спектакль слишком редко идет, а сейчас хочется «прочитать» его тщательнее, в частности, игру с бочками в самом начале, когда за ними прячутся, их наклоняют, поворачивают. А сколько мелких штрихов появилось во вчерашнем спектакле (по-честному в связи с заменой их тоже немножко ждала, неожиданные точные резкие прочерки. Когда в спектакле вдруг появилась рука, тянущаяся вверх, нехило так торкнуло – персонажи все вместе поднимают руку, перед приходом продавца и химика и пальцем касаются чего-то, а потом разглядывают то, что осталось на пальце, все по-разному смотрят)

В ожидании продавца
Никогда не видела, но оказывается не только Лебедев (будущий Лебедев) останавливает ссору. Ганя тоже активно вмешивается. Но если Лебедев помнит чуть дальше – памяти у вас нет - и останавливает потому что – нам будет клево – то Ганя останавливает всех под лозунгом Толстого – любовь, любовь, любовь.
---
А как девчонки роняют бочки, это нечто – случайно шла и рукой задела, ах, я такая вся внезапная и противоречивая

Продавец и Химик
А кто здесь главный? Смешивает все – Химик, он же ставит очередной опыт «Д-Трип». Продавец заключает сделки.
Бочки складывают полукругом, по центру – бочка, на ней Химик, словно змей, обвившийся вокруг дерева – повернулся и замер, только что язык раздвоенный не показывает. Предложил товар и выжидает, не смеется, не требует, не подгоняет, а просто сорвал яблочко с дерева, положил в руку Продавцу и смотрит – поддашься искушению, укусишь или нет.

Достоевский...
Достоевский получился ... королевским)) очень сильным

Нередко в спектакле казалось, что Настасья Филипповна смеется над миром, наступая на него так как ей хочется и не потому что все что окружает ее что-то плохое такое или заслуживает чего-то, а потому что ей захотелось именно сейчас топнуть ножкой и мир должен гордиться тем, что она удостаивает его своим вниманием, что она соизволила топнуть ножкой. Она смеялась и парила над ним - если не мне то кому же еще он должен принадлежать. Кода ее живой колонной ставили на бочку она царствовала и наслаждалась этим. Предложения, торги, деньги Рогожина для нее были своеобразной шахматной партией, но не с людьми, предлагающими обстоятельства, а с миром. И она, смеясь, разыгрывала эту партию, прячась в этой игре от себя самой, чтобы не допустить хрупкой розовой девичьей мысли Настеньки. Вся игра в гордость и надменность прятали нечто светлое и хрупкое. Князь своими словами к Настасье Филипповне разрушал все ее «нагромождения», оставляя светлый взгляд маленькой девчонки что мечтала о фиолетовой стране. В этот момент свет прорывался из нее, освещая темноту подворотни, где нам предложили «Достоевского». Казалось, она может изменить все, изменить себя и позволить свету остаться. Точка возврата еще была, здесь и сейчас можно было развернуться. Но она прятала все что возродили слова Князя и будто с трудом возвращалась на тропку к которой привыкла.
Сегодня Настасья Филипповна была совсем другой. Не ее торговали, она сама себя торговала. Желая продаться не то чтобы подороже, а скорее поинтереснее, чтобы вспыхнуть самым ярким пламенем. В ее словах своенравной гордячки была боль, бесконечная горечь. Для себя она словно проиграла партию. И смеялась над миром, не осчастливливая его своим вниманием, а презирая, смеясь над его несовершенством. Свою жизнь она в грош не ставит и если завтра не жить, значит пусть так и будет. Слова Князя разглядевшего глубоко запрятанное в ней, они не изменят ничего. Заранее понятно, что она не пойдет с ним. Для нее его слова как лучи солнца, в которых она напоследок погрелась. Они коснулись ее, осветили ей фиолетофую страну и она смогла попрощаться с ней. А вот Рогожин ей подстать. Ах, как они на пару подожгли пачку денег. С зажигалками, конечно, учудили (загорались через раз), но получилось правда обалденно – она поднимает руку, и ничего, она требует: «Огня» и с бочки слетает Рогожин (а кто еще) и они практически вместе поджигают пачку.
Рогожин, ведь тоже не особо ценит мир. Только если Настенька постепенно разочаровывалась и все больше увлекалась своей «игрой», он с самого начала не верил. Все покупается и продается, и отцовский нож до сих пор жаль. Он покупает мир, покупает ее, а она готова продать себя. Ведь Рогожин почти ушел, так как Князь мог предложить больше - опять кто-то обскакал и его денег, булочек с маком, жвачки не хватило.
---
Никогда не видела Ганю в числе кандидатов на Настасью Филипповну. Но Гаврила Ардалионович зубами пытается откусить кусок, даже когда уже не светит, все равно выгрызает...
---

... быть может нам станет веселее
Рассказы на бочках когда-то казалось, а может, так действительно было, не знаю, они звучали одинаково (впрочем, кажется, об этом я уже говорила, но...). Практически одинаково безэмоционально, пулеметной очередью слов. Словно тебе в руки давали семь листков текста, а свое отношение, что-то свое найди в них сам. И оно находилось, зачастую, ты добавлял к ним свой листочек с мысленными записями, которые навсегда в тебе, но запрятаны глубоко, чтобы даже самому не видеть, а спектакль их видел...

Сейчас насколько эти истории разные, как и отношение к ним самих рассказчиков. Но общий знаменатель найти не могу (а может его и нет) – семь чувств, семь событий (условно – сам увидел что-то, с тобой сделали, сам сделал, тебе сказали, вдолбили) - семь каких-то составляющих из которых должно (ли ?) сложиться что-то единое. Или эти семь кусочков описывают все возможное, что может повлиять и проявить из ребенка того или иного персонажа (не сами события, а направление – что-то увидел, тебе вдолбили, что-то сделали). Не знаю... у меня истории эти отдельные. Впрочем, сегодня это были не истории, а эмоции. В большинстве случаев – так. В какой-то момент просто терялась в словах, если так можно сказать – сути событий. На поверхность всплывало яркое чувство к персонажу.

Мышкин... первый монолог – это попадалово. Даже зная что сейчас тут будет твориться не всегда готов. У меня почти не осталось этого монолога, только финал – Пшел вон – как метлой, одним резким сильным движением ткнули.
Ганя...Пожалуй, этот персонаж окончательно сложился лишь в финале на бочке. А «сказка» началась еще до появления Продавца. Просто с остальными все достаточно очевидно с самого начала – кто, на чем сидит и кто кем в итоге станет. А здесь – любовь, любовь, любовь (прежде не останавливалась на этом, ну любовь, ну и что, мало ли кто, что «читает»). Он говорил это примерно как Лебедев в финале – мы не умрем. – Только любовь может творить чудеса – А потом этот же самый человек, который говорил о любви, сверкает глазами как хищный голодный зверь.
В рассказе человека, сидящего на бочке виделись две глубоких раны – нет воли и обида, обида мальчишки лежащего на умирающей собаке. Была еще третья составляющая – любовь. Он любил собаку и не мог ее побить. В одну минуту соединились начало и Достоевский.
Настасья Филипповна...честно, я не помню слов. Помню голос дрожащий и испуганный, слова как мелкий холодный дождь. Казалось, что они совершенно не подходят Настасье Филипповне, как же так, ведь она была совсем, совсем другая девушка стояла на бочке, была центром всеобщего внимания... казалось другой, потому что за каждой «капелькой» этого дождя была она.
Рогожин...а с ним ощущение похоже на ощущение остающееся от рассказа Настасьи Филипповны. Сильный, покупающий мир Рогожин вдруг стал мальчишкой с дрожащим голосом, оплакивающим майку, значок, отцовский нож. И ты оплакиваешь эти важные детские вещи вместе с ним.
Где-то в середине спектакля подумалось – а где же мат, когда он будет)) Он был (все что положено и чуть-чуть сверх оно было), но чтобы это вспомнить пришлось приложить усилие. Оно настолько вплетено и осталось лишь штрихом, что прошло почти незаметным, что весьма удивило. Так и в рассказах на бочках – яркими сигнальными огнями оставались важные детские слова (события, вещи, чувства. А все что, детям до шестнадцати оно проходило мимо, хотя и достраивало цепочку, а иногда становилось ее первым звеном.
Ипполит... Странное ощущение, удивляющее своей «неправильностью». Ведь рассказывает он о... нехорошем, но насколько это воспоминание светлое. Полнейшее ощущение счастья, которое не может повториться, но стоит вслушаться в слова, ведь отношения... не есть хорошо. Радостно за мальчишку и одновременно фигово за него.
Варя... по-честному ведь не получился монолог, его добрая половина затерялась, но по-хорошему удивила ее интонация. Обычно это ребенок жестокий, колючий. Сегодня Варя сидела не на черной бочке, а на троне и по-королевски, надменно, где-то брезгливо посвятила нас – недостойных в свою историю. Абалдзеть.
Лебедев...ээээээ, ай-ай-ай, некомильфо, сразу хочется припомнить все неуставные выражения лица во всех спектаклях («Ревизор», «Калигула»). Хорошо, что есть самая последняя фраза спектакля. Хорошо, что ее произносит Лебедев, всегда по-разному и всегда по-настоящему.

0

44

21.06.2011

Раньше мне было просто разделить спектакль на три части (это деление изначально там заложено), предисловие в ожидании чего-то новенького, Достоевский со сценой из «Идиота» и послесловие Сорокина с историями его персонажей, а теперь мне кажется, что все эти части так сильно взаимосвязаны, что разделить их сложно.

Существование, характер героев ниточкой тянется из начала в конец. Сдавленность (прорывающаяся в злость), какой-то тяжелый пресс сжимающий с самого начала. Давление, которое должно вытеснить на поверхность то, что его породило. Все как бы само собой, органично перетекает в Достоевского.  Вопрос Настасьи Филипповны, идти ей за Ганю или нет, рождается здесь и сейчас. Она сразу же хочет на душу Гани и своего окружения взглянуть, так будто в последний раз. Князь обещает взять Настасью Филипповну такой, какая она есть. Не открывая, широко закрытых глаз на женщину ненавидящую все, что к ней пристало, на ней задержалось и теперь привлекает остальных. А какая она без всех этих исторических слоев прошедших через ее жизнь мужчин, помнить некому. Да и сама она ту себя лаской не жалует. Настасья Филипповна никогда не согласилась бы на предложения Князя, но без слов умоляет дать ей помечтать. Помечтать, что кто-то ее полюбит или что она сможет поверить в то, что ее полюбят и дадут ей полюбить себя саму, почувствовать себя чистой. И не одна трезвость причина тому, что это невозможно, внутри нее нет покоя. Не жалея себя она не жалеет и всех остальных, всех кроме Князя. Мышкин рисует идеалистический протрет, от того она резко быть может чуть грубо показывает ему реальность. Поднятая юбка, лишь наглядное объяснение того что он не хочет осознать, прикрываясь светлым образом. Да и предложение его кажется не столько любовью, сколько путем жертвенности, переходящим в струны на которых играют дети сироты. Уходя в абсурд, он даже словно любуется своей жертвенностью, в то время как она хочет  сжечь весь мир. Настасья Филипповна вложила всю свою историю в финал, в девочку, заглянувшую в соседскую дверь. Ее рассказ сочетает страх, стыд, мечты о сиреневой стороне и первую мысль убежать в нее переплыв пруд, дети так могут, а взрослым бежать некуда там либо топится, либо падать дальше в беге от себя, разгуляться и вина побольше.

А «история из детства» Ипполита оказалась негативом его истории из Достоевского. Во второй Ипполит очень хочет верить в возможность счастливого конца, в то, что так бывает, что Мышкин получит наследство, и они с Настасьей Филипповной поженятся, все, хэпи энд, ему необходим такой конец. Он ведь и для себя его придумывает так четко, детально, вырисовывая фантастическую картину противостояния смерти, собирая ее по крупице, вплоть до своей победы. Но даже победив ее, он ее боится продолжая прятаться от нее среди молодых, здоровых, только до 25, в идеальном мире где можно научить чему угодно если ты здоров и молод, поскольку остальные неприятности сущая безделица. Но мечта начинает распадаться и в финале не находится для нее места. Здесь трагедия приглушена, нет отчаянного страха человека стоящего на пороге смерти, самое страшное уже произошло, кто должен был умереть умер, но нет веры в хороший конец, его просто не может быть. И в него не верят.

Может от того следующая история, история  Лебедева рассказанная как самое простое что может произойти с ударением на слова – мы не умрем, срабатывает как спусковой механизм. После страшной сказки Ипполита, и не менее страшных сказок остальных героев нужны слова эквивалентные – все будет хорошо. Мы не умрем.

Со спокойной оценкой Продавца и химика волей неволей согласишься - Достоевский так страшен, что его надо разбавлять Стивеном Кингом.

0

45

7 декабря 2011

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Спектакль сегодня не получился...

0